НОСТАЛЬГИЯ ПО ОТЧЕМУ КРАЮ
"Никто не остается в старости тем же, что и в юности,
завтра никто не будет тем, кем был вчера..."
Сенека, древнеримский философ

      Нашему небольшому, неказистому на вид дому в Кумухе, со стенами из дикого речного камня, с двумя очень узкими оконцами и ровной, как стол земляной крышей, где-нибудь на краю аула скромно бы висеть над речной бездной, как сакли в Хури над Казикумухской Койсу или, скажем, в старинном аварском ауле Аракани, стеной круто обрывающиеся над синевой отсвечивающимися осыпями.

      А он, наш родовой дом, глядишь, взял да объявился в самом, что называется, центре Кумуха, чуть наискосок от возведенного, как говорят, еще во времена Аслан-хана на могилах какого-то древнего кладбища, - огромного ханского хозяйственно-жилого комплекса. От этой ханской обители до дома нашего - две минуты, не больше, спокойной ходьбы. Но это в погожую погоду, когда, спасаясь от жары, куры купаться начинают в пыли, а бродячие псы в поисках прохладной тени от одной стены перебегают к другой.

      В дождь же, когда от громыхающего неба, кажется, горы Кунзунту и Вацилу вот-вот столкнутся вершинами, через весь аул, сверху вниз, змеясь и бурля, по улочкам устремляется грязно-коричневый, и почти речной силы поток, расстояние это, даже приложив силы, просто так не преодолеть. И пока он у амбулатории (сейчас поликлиника) огромными ступенями- каскадами ниспадал в стонущее, словно от нестерпимой боли, сумрачное ущелье, по пути, помнится, изрядно заливал нашу подворотню, затоплял глухой проулочек, в конце которого жил престарелый Шамсуддин Оргалиев, и дальше, вздувшись будто на дрожжах, поток принимался лизать стены каменной ограды большого сада у дома, где со старенькой, но все еще шустрой бабушкой, проживала высокая, с красивым станом и добрым, улыбчивым лицом Кабират, дочь известного батумского часовщика Бориса, а за ним ниже - стены другого уже сада, в глубине которого с маленькой дочуркой небольшую комнату снимала предсказательница Шуанат из аула Шара, к которой, помнится, в войну чуть ли не со всего Лакского района и даже из Аварии с продуктами вместо денег погадать в длинную очередь становились матери, жены и сестры без вести пропавших красноармейцев и командиров.

      У сводчатой подворотни Макаевых, свернув влево, неистовый поток, вовсю уже плескался напротив длинного одноэтажного дома с красными воротами, где жила статная женщина с красивым лицом - Зейно, мать известного ныне и в Дагестане, и в Азербайджане ученого, профессора-филолога Нурислама Джидалаева, и далее вниз, затопив так, что не пройти, узкую, как горная теснина, проход между Педучилищем и домом Касиевых с плеском выливался на улицу Ленина, бывшую Царскую дорогу.

      И что только эта распоясавшаяся в непогоду "уличная река" по пути не уносила собой в Куннех: медные тазы, разбитые кувшины, помятые ведра, орущих вовсю петухов, и зазевавшихся кошек. Однажды, сам тому свидетель, как возле дома Касиевых рабочие доручастка, ломами спешно взламывали поперек эту самую Царскую дорогу, вызволяя из водосточного тоннеля под ней безнадежно застрявшего в нем то ли бычка, то ли теленка с наметивишимися рожками, изрядно наглотавшегося воды и сильно перепуганного.

Имам Шамиль шел по... нашей улице

      Наверное, утро 3 апреля 1842 года выдалось без дождя, иначе великому имаму не пройти было по улочкам Кази-Кумуха, по щиколотку не замочив ноги, обутые из мягкой кожи, на невысоких подошвах чувяки. А шел он неспешно, в окружении, как всегда, своих мюридов- телохранителей, хором и громко распевавших стих из Корана - "Ла-иллаха-иллала", - ни на кого не глядя, не замечая стариков в шубах (баркъут), подпиравших стены домов, мимо которых в глубь аула потянулась шумная процессия: мимо годекана у озера, мимо тех мест, где позднее появится дом Акиевых под красным шпилем со звездой, тогдашней ханской темницы, с глубокими ямами-колодцами на верандах и по всему двору, не останавливаясь, мимо ханского жилого дома, а перед домом Закуевых, свернув влево, Шамиль прямиком двинулся уже к Ханскому дворцу по удице, где со временем жить будут Габиевы, Махлаевы, Багировы и по правую руку обойдя Ханнал зилу - крытый со всех сторон из тесанных камней источник. Было прохладно, в пустырях, как это всегда бывает в апреле, кисло пахло молодой крапивой...

      После ликвидации Казикумухского ханства, у обедневших потомков умершего в 1857 году Агалар-хана, его обширную жилую усадьбу в разные годы по частям приобрели купцы Аминтаевы, к слову, мои близкие родичи по матери, потом Шаншаевы, Бавасулеймановы и, вероятно, другие. В южном крыле дома, со входом напротив гуннарарской магалной мечети с минаретом и небольшим примечетским погостом с могилами великих лакских ханов- полководцев - Сурхая, Муртазали и других, с женой Маазат и маленьким сыном Гаджи позднее поселился Магомед Касаев, в 1918 году - один из руководителей Казикумухского ревкома и командир его боевого отряда красных партизан. А сам же ханский "чертог" - простирался на целый квартал: с несколькими конюшнями, коровьими хлевами, сеновалами, кухнями, кладовыми-погребами, помещениями для слуг-нукеров и стражников- телохранителей - по всему первому этажу и застекленным балконом и хорошо отапливаемыми зимой уютными жилыми апартаментами на втором, и открытой верандой - на третьем этаже. А еще с хорошо ухоженным, благоухающим летом от цветов фруктовым садом в глубине большого мощенного булыжником двора. "Мелькнул цветок нарядный из сада Агалар-хана" - строки эти из народной песенной трагедии о славном Давди Балхарском, как раз об этом самом ханском саде. Второго такого сада в Казикумухском ханстве ни в то время, ни позднее не было.

      К слову, на рисунке известного российского художника Василия Тимма 1849 года мы видим и самого тогдашнего властелина - штабс-ротмистра царской армии Агалар-хана - на одной из многочисленных крыш-террас в окружении нукеров играющим в шахматы...

      От матери своей, а также многих других, я слышал, что в ханской обители во время Аслан- хана, к слову генерал-майора царской службы, в одно время "квартировал" его секретарь- мирза, вероучитель шейх Джамалуддин, скорее всего, чтобы последний и днем и ночью был под рукой у хана. Насколько достоверно это, не мне утверждать. Но однажды в 1950 году, когда в разговоре я упомянул об этом, старший мамин брат Расул Аминтаев, на втором этаже ввел меня в небольшую, узковатую комнату с окном на Вацилу, в котором, как говорили, нукеры Аслан-хана после вечерней молитвы стелили мягкую постель почтенному устаду. А когда дядя над изголовьем невысокой кровати одернул полупрозрачную шелковую кисею, я впервые тогда и увидел фотографическое изображение знаменитого шейха, из старинной золоченной рамы спокойно взиравшего на комнатный полумрак. Шелком его лик занавешивали, надо думать, от дурного глаза.

      Но вернемся, однако, в апрель 1842 года, чтобы узнать: что же, наконец, привело имама Шамиля в Кази-Кумух? Заручившись загодя моральной поддержкой шейха-устада тариката своего, родственника - тестя Джамалуддина, Шамиль на быстрых конях спешно двинулся к Кази-Кумуху, как сам имам не скрывал, чтобы "осветить его жителей светом шариата, образумив заблудших, вернуть их вновь к истинной вере Магомеда". Путь для своих мюридов на этот раз Шамиль выбрал необычный: через аулы Анди, Карата, а за аулом Телятль - через, снегах еще, холодные горы - прямиком на восток, в ущелье Кун нех - Кази- Кумухское Косу. И разве только, чтобы помолиться и напоить, накормить боевых коней, задерживаясь ненадолго вблизи аулов Вачи, Кая... За спиной же священной для всех лакцев Вацилу, на всякий случай, стороной обойдя русское укрепление, сразу же за аулом Акяр - длинной цепочкой имам двинулся к старой, неглубокой унчукатской переправе.

      ...Оставив часть мюридов с увещеваниями и угрозами в "гостях" у унчукатцев, как и казикумухцы, так и не определившихся с шариатом, Шамиль, затемно переправившись на левый берег Куннех, повернул круто к Кази-Кумуху и к утреннему намазу спешился на юго- западной, изрытой неглубокими оврагами окраине "столицы" ханства, рядом с кладбищем.

      По свидетельству очевидцев, великий имам обижен и даже зол был на казикумухцев, которые не в пример ахультинцам, ашильтинцам или жителям чеченского Дарго, отнюдь не спешили, мирно и добровольно приобщившись к шариату, стать на путь праведного газавата, а временами даже противились этому богоугодному делу. Еще до приезда Шамиля в Кази- Кумух, мюриды по его велению еще накануне силой оружия захватили и ханский дворец, и ханский дом, и русское укрепление над правым берегом Койсу, а между Курунна-баку и Бургай-кала (Бургьай къала) - и крепость "Курда калу", судя еще по одному рисунку Тимма "Вид аула Кази-Кумух, рисованом в натуре с террасы ханского дома", - с короной из боевых башен и стен.

      Среди заполоненных ханских приверженцев, оказались и довольно высокие армейские чины: управляющий Самурским округом полковник Федор Снесарев и грузинский князь прапорщик Илико Орбелиани, родной брат командира Абшеронского полка, в будущем генерал-лейтенант и главнокомандующий русскими войсками на Кавказе Григория Орбелиани, которого в 1849 году во время внезапного налета на крепость Темир-Хан-Шура (ныне город Буйнакск) чуть было не пленил шамилевский наиб Хаджи-Мурат. В качестве трофеев мюридам досталось много боевого оружия, холодного и огнестрельного, а также расшитое золотом знамя Аслан-хана Казикумухского, которое позднее Шамиль подарит чеченскому наибу Шуаибу - за его храбрость и находчивость в сражениях.

      Дедушка мой Магомед Закария, а в 1842 году ему пять или шесть лет, с кромки крыши наблюдавший за этим необычным для Кази-Кумуха, шествием мюридов во главе с самим Шамилем, через много лет вспомнит об этом своему сыну Курди: "Зрелище это, вероятно уж, мне никогда не забыть. Имам тогда показался мне человеком очень сильным и высоким, как див. А еще в память мою детскую врезалась его опустившаяся на широкую грудь ярко- красная борода. Я до конца моих дней благодарен буду Аллаху за то, что позволил мне увидеть живого Шамиля.

      Взрослые же казикумухцы, очевидцы этого события в 1861 году более подробно поведают о нем военному историку и писателю Новоселову: "Шамиль по грудь выше был своих плотных, но низкорослых мюридов в стеганных бешметах до колен, с оголенными кинжалами и кривыми, точно полумесяцы, саблями в руках окруживших его со всех сторон. Одет имам был в покрытой зеленым хунзахским сукном тавлинской шубе с длинными рукавами, а на голове покоилась высокая статная папаха, обмотанная спускавшейся за спину тонкой чалмой из белой кисеи".

      Как пишет в своем сочинении "Три имама", секретарь канцелярии Шамиля и один из первых биографов его движения Мухаммед Тахир, "из попавших в плен членов ханского дома, а также непримиримых его приверженцев, Шамиль, взвесив их деяния на весах шариата, 15 человек велел казнить на площади перед джума-мечетью". Так сказать, в назидание другим. Но стали ли и после этой экзекуции казикумухцы меньше чтить впитавшиеся в них с материнским молоком обычаи предков своих?

Дом наш родовой

      Минувшим летом побывавший в Кумухе мой сын, по возвращении в Баку, отчий дом наш назвал "малюсеньким, как в сказках". Признаться, поначалу меня несколько покоробило, если не сказать обидело, это насмешливое, с ироническими нотками замечание сына. Но, подумав немножко, я счел, что обижаться за это на сына я не совсем вправе. Ведь сын в силу своего возраста и прочих объективных причин и дня в нем не прожил, с товарищами хлеб- соль не делил, хинкал не ел, в утренний холодок на веранде чай горячий не пил. Вот и показалось ему с улицы, дом наш "малюсеньким", в котором разве что развеселому Карлсону из сказки Астрид Линдгрен жить да поживать. Наверное, не одному моему сыну так могло показаться.

      Впрочем, я тоже "хорош": многое ли я могу рассказать о нашем кумухской обители, в которой родились и жили мой дедушка, отец? Не знаю даже, кто из моих родичей, может двести лет назад, может и все триста возводил этот и, в самом деле, по размерам весьма скромный жилой дом. Прадед Закария, прапрадед Гаджи, прапрапрадед Махмуди или еще раньше - Махамада? Не ведаю ведь... А может, на ослах перетаскивая речной камень для стен со дня ущелья, а песок для крыш со скалистых склонов Кун зунту, дом этот для себя и для всех нас поднимал ограбленный и убитый зимой в 1851 году около аула Цудахар мюридами Хаджи-Мурата мирный, набожный торговец Али Закария, чьи перезахороненные позднее останки в безымянной могиле на крыльце перед домом, для всего магала стали пиром "Гази калан"? Или, возможно, кто-то из родичей по случаю приобрел его на скопленные деньги? Недвижимость ведь во все времена ценилась... Но сегодня об этом разве что догадки разные строить приходится. Доподлинно известно лишь немногое: в этом "малюсеньком домике" в 1838 году родился мой дедушка Магомед Закария, в 1888 году - отец Курди Закуев, а также молодым ушедший из жизни его брат Гейбатуллах, сестры - Рахират, Зулейхат, Халимат, мой брат Рауф, ну и я сам.

      Отец, безусловно, сведущ был о многом. Будь он жив, вероятно, сказал бы точно - кто и когда строил дом. Но, увы, многое из того, очевидцем чего был или слышал, он молча унес с собой туда, откуда никогда не возвращаются. А я в свое время не подумал у отца поинтересоваться...

      Дневников, насколько я помню, он не вел. Разные же записи студенческих лет в Стамбуле, рукописи многих прозаических и стихотворных произведений, в том числе, - одной готовой уже поэмы вместе с письмами ему, к сожалению, пришлось уничтожить, чтобы, не дай Бог, не прослыть вдруг "пантюркистом", которые в тридцатых годах и позднее в Азербайджане приравнивались чуть ли не к врагам народа или турецким шпионам. Времена такие были, коварные...

      Что же касается оставшихся после смерти папы разных рукописей, книг, конспектов, каких-то заготовок, дореволюционных документов, в них я и сегодня до конца не разобрался, ибо писаны они были на языках мне непонятных: по-арабски, по-фарсидски, на турецком, лакском языках, но опять же арабской вязью. Я к своему стыду даже лакское письмо сегодня я с трудом читаю на кирилице. В этой ситуации к кому только за помощью я не обращался - и в Баку, и в Махачкале. Пока в Кумухе в большом красивом доме возле Азиз-зилу среди цветов, яблонь и груш здравствовал большой учености человек Абдулкади Гайдаев, я и к нему специально приезжал разбираться в отцовских бумагах. Но однажды и его не стало...

      Надо же, чтобы с таким опозданием пробудился во мне интерес к своим корням, родному краю и целому миру, хотя и в рамках одного аула, отчего дома, одной семьи. Ну, а теперь, уважив любопытство, заглянем в похожий на саклю дом наш, мимо которого весной 1842 года в окружении мюридов вершить правосудие поднимался имам Чечни и Дагестана Шамиль. Лишь по прилепившейся к внутренней стене довольно крутой каменной лестнице, поднявшись на открытую веранду, воочию видишь, что на поверку дом этот не такой уж "маленький" изнутри, а довольно вместительный, чем он кажется с улицы.

      Согласно заверенному Казикумухской управой 20 августа 1901 года, дед мой Гаджи- Магомед Закария на случай своей смерти сыновьям своим Курди и Гейпатуллаху оставлял оцененный шестью судьями в триста рублей (непонятно только вот - золотом или серебром) жилой дом с небольшим двориком, с намеком на массивность дубовыми воротами, с большими наружными железными кольцами для висячего замка, а также с хлевом (ппал), сараем (чIаркIу), где, надо думать, хранили сено, саман для скотины, кладовой (къурувалу) с деревянными сундуками для пшеницы, ячменя, проса, а под козырьком "Г"-образной лестницы от дождя и снега "прятались две округлые глиняные печки-кIвара: одна большая для выпечки "тендирного" хлеба, а в печке размерами поменьше, мать готовила пищу. И никакого мало-мальского сада, в котором к сентябрю со стуком на землю падали бы яблоки, мягко шлепались бы зарумянившиеся абрикосы, да и вообще, радуя глаз, просто бы росла трава.

      На втором этаже - в глубине никогда не заполнявшейся солнцем веранды, а лишь по утрам голосами соседских петухов, а вечерами - истошно-громкими кликами жителей с Бургай калы, у которых с пастбища куда-то запропастилась корова или по глупости своей не по адресу свернул осел, находилась кухня (кIарттухалу), с узким оконным проемом под самой кровлей и с разложенными аккуратно на полу вдоль стен бытовой утварью: посудой, старыми самоварами, балхарскими, различных форм, кувшинами: маленькими, точно игрушечные кьюнари, огромными, на шесть-семь ведер, кааки - под сыр, масло, муку и пузатыми урша, как мне говорила мама, для хранения в жаркую погоду питьевой воды, а прямо за дверью блестели старательно начищенные большие медные кувшины - вараки для доставки домой из зилу родниковой воды.

      К сожалению, отец в своей повести "Обманутая любовь" по каким-то одному ему известным соображениям очень скупо сообщает нам о бытовых условиях, в которых жили- поживали мать и сестры героя повести Ибрагима. Только весьма бегло о горнице, кладовой. Так, у него веранда отнюдь не с деревянными, как на самом деле, а широкими каменными перилами. Но как говорится, автору виднее. Впрочем, быть может, он и вовсе и не наш дом имел в виду...

      Сегодня опять же не просто ответить на вопрос: бедно или в достатке жилось деду моему Гаджи-Магомеду, а после его кончины отцу, бабушке, папиным сестрам. Наверное уж, небогато, хотя семья и владела как и другие разбросанными по окрестностям аула клочками- наделами пахотной земли: на довольно крутом склоне горы Иттуро и ниже, по дороге к роднику Дярку шин, в местечке Ччяров, а сено косили в урочище Чахлинрат. Очевидно, временами у нас водилась и какая-то сельскохозяйственная живность: корова, вол, осел. Но опять же я не удосужился спросить об этом у отца... В 30-х годах во время коллективизации сельского хозяйства все эти наделы - и зерновые, и сенокосные отец безвозмездно передал первому кумухскому колхозу. Но, увы, по-настоящему рачительным хозяином он так и не стал. Сплошь лилово-розовые от сорняков хлебные поля в 60-90-х годах, чем не наглядная иллюстрация к сказанному?

      Наверное уж, чтобы дом раньше срока не обветшал, его стены непременно надо одаривать человеческим дыханием. Проще говоря, в нем постоянно жить надо. Худо, когда двери на запоре. Так уж сложилась судьба нашего родового дома, что мы в году всего-то лишь на месяц-другой заявлялись в Кумух. И, верно, по этой причине я не припомню, чтобы у нас в хлеву за стойлами мычала бы корова, в сарае пахло сеном, фуражным зерном, в кладовке - сваленной для просушки картошкой. Разве что иногда в коровнике после озерного водопоя отдыхала вьючная лошадь кунака, приехавшего к отцу из недалекого аула.

      Понять это недолго: отец не каждый год мог приехать в родной аул. Работа, почти круглый год крепко держала его в Баку: лекции в институтах, семинары, частые в те годы совещания и конференции, в разгар лета - служебные командировки то в Москву, то в Самарканд в Узбекистан, то в Украину, в Грузию... А потому стены нашего дома, то спереди, то сбоков, треснув вдруг, осыпались камнем, прогибались потолочные балки, а крыши за день-другой дождливый, будто по весне, зарастали травой. Конечно же, в нашем доме все время кто-то да жил: то мамина сестра Маазат с сыном Гаджи, после страшного ашхабадского землетрясения в 1948 году, то колхозница-вихлинка Аминат с сыном Суллой, то какая-то лаборантка, то учитель... К слову сказать, отец, случалось, по месяцам даже платил людям, чтобы последние только бы жили в нашем доме. Ну, а два "военных" года - с лета сорок первого по осень сорок третьего мы с мамой безвыездно дневали и ночевали в нем...

      Летом до осени все заботы по дому - трын-трав, разве что к дождевой капели запастись тазами, кастрюлями, глубокими мисками. В дни, когда вся аульская живность от пекла спешила спастись в тени, в доме нашем всегда было приятно-прохладно. Но уже к ноябрю коварный холод, начинал заползать во все щели. На радость разве что глупым старым воронам над озером, которым вроде бы привычны были эти погодные невзгоды.

      К нам в окна теперь только на склоне дня всего на несколько минут, врывался солнечный лучик, а стены дома уже не держали тепло. Потом как-то неожиданно Кумух стал заваливаться снегами. За ночь-другую Вацилу набрасывала на свои покатые плечи из "белой шерсти" андийскую бурку, под снег уходили улочки и тупички аула, а за стеной бывшего ханского дворца, ставшим колхозным правлением, забелел целый квартал, будто после массированных бомбардировок с воздуха, в сплошь безгласых руинах, круто вверх тянувшийся к подножию видимому отовсюду "кумухского небоскреба" - трехэтажного, с двумя застекленными верандами одна над другой, дому Хитиканал. В окрест аула исчезли тропы с бараньими следами, в сугробах снега увяз глубокий овраг наискосок от клуба-театра, где вечерами, воодушевляя на победу лакцев, крутили первые советские короткометражные кинобоевики.

      А еще под снег убрался огромный пустырь, позднее ставшим картофельным полем, за военкоматом, на краю которого в растворе с матерью и сестрами в войну жил светловолосый, рослый и очень приветливый мальчик лет десяти-двенадцати по имени Хизри или Хейру, обладавший изумляющим всех даром художника. Он за одно "спасибо" и не без удовольствия писал портреты своих домочадцев, соседей, товарищей, всех, кто просил, но за неимением страшно дефицитной в то время чистой бумаги - на страницах книг, газетных полосах. Один из рисованных им моих "детских ликов", помнится, я упросил маму с письмом послать папе в Баку. Маму, к вечеру разыскавшую меня "в мастерской" юного художника, чтобы забрать меня домой делать уроки, он тоже изобразил на книжной странице. Похожей очень вышла...

      Как думается мне сегодня, его тонкие, худые пальцы, словно бы созданы были специально для того, чтобы умеючи держать в руках не только граненные цветные карандаши, которым тогда он нас рисовал, но и кисти масляных и акварельных красок...

      А однажды вместе с моим товарищем-соседом Шамилем Макаевым мы стали невольными свидетелями жуткой картины: несколько рослых старшеклассников из большой школы во главе с молодцеватого вида крепышом по имени Муса, которому тогда в Кумухе не было равных среди драчунов, по глубокому снегу взобравшись на гребень Бургайкалы, забавы ради стали рушить то малое, что сберегалось от стен древней мечети, прилепившейся к подошве крепости - небольшую, из тесанных камней квадратную комнату уже без кровли, с узкими, как прорези бойниц, окнами, с двумя невысокими надгробиями у южной стены и с десятком засыпанных снегом арабских книг в распухших от воды толстых переплетах. Когда ребята, с грохотом свалив в руины верхней части аула камни прикрепостной мечети, со смехом куда-то удалились через гребень, мы с Шамилем, кое-как выкопав из снега и завалов камней старинные фолианты, снесли их в библиотеку, что находилась в годикане у озера. Но, оказывается, зря мы так старались. Как позже мы узнали, работники библиотеки, высушив на солнце древние писания, затопили ими железную печку у порога.

      Как ни трудно, голодно не жилось кумухцам той зимой, да и последующие военные зимы, когда почти каждую неделю через дом с фронта приходили похоронки, а хлеб выдавали из муки, густо замешанной ветошью разной, я не слышал, чтобы кого-то обидели, обокрали, наживы ради ограбили. Лишь однажды в ранних сумерках, недалеко от швейной артели грохнул окатистый выстрел, смертельно ранивший в голову четырехклассника из семьи Бюрххъукал, когда последний шаловливо стал отнимать у повстречавшегося в проулке соседского мальчика охотничье ружье с безнадежно застрявшим в стволе патроном. Этот роковой выстрел стал настоящим потрясением для жителей заваленного снегом Кумуха.

      Но если для меня, приехавшего в Кумух из южных краев, снег где-то в диковинку был, а потому было большим удовольствием "просто так" по грудь проваливаться в рыхлые сугробы на склонах Цуцарту баку; вместе с учителем словесности Шаирмарданом Акниевым после занятий на быстрых салазках во всю прыть мчаться от самой подошвы Курунна баку с керосиновыми резервуарами нэповских времен до пекарни у спуска в ущелье, скользя, бегать по только что схваченному голубоватым льдом озеру или до изнеможения играть в снежки, то такое не скажешь про мою немолодую уже мать, которой чуть свет, пока, размякнув на солнце, не слежался снег, самодельной лопатой (чIатIа) приходилось сбрасывать его с наших плоских, как стол, земляных крыш.

      Да и под крышей дома, где старые стены недолго держали тепло, чаще всего было стыло. Одна из стен продолговатой комнаты возле кухни, где мы с мамой укладывались спать, с начала зимы с потолка аж до самого пола покрывалась толстым слоем изморози. Когда вечером зажигали лампочку, "стенной иней" искриться начинал, точно в лучах солнца застывшие на морозе струи водопада. Хотя мать и пыталась старыми паласами (цIихча) убрать подальше от глаз этот "льющийся" по стене водопад, мерзлота все равно не отступала. Стены комнаты, видимо, за годы так и не прогрелись от человеческого житья... Да и печка наша железная не часто спешила одаривать нас теплом, когда на улице мороз - что не дохнуть. Тепла, во всяком случае, хватало на несколько минут: на то, чтобы я быстро оделся и, всунув ноги в промерзшие за ночь ботинки, бежать в школу над озером, где нас ждала строгая, но добрая, справедливая учительница Гидаят Кю-нуева. Да и зацепить с помощью бертолетовой соли неприятно-зеленоватую пламень за края отсыревших, холодных, как ледяшки, кизяков, - делом было не простым для матери. На это у нее уйма времени уходило.

      Однажды с мамой мы было чуть не угорели от затлевших вдруг среди ночи кизяков. Мама потом рассказывала, что я "лицом весь посинев, долго не приходил в себя". Пришлось по "скорой" поднимать с постелей Махлаевых, Кабират, других соседей. Да и кизяков, этого "горского плиточного топлива" от высушенного коровьего навоза, под рукой не всегда бывало. Так как коров у нас не держали, надо думать, мама за недешево где-то их доставала. Печными же дровами - вообще негде было запасаться.

      Да и где им было взяться в нашем безлесом краю, где почти вся земля - камень голый. Но когда-то, рассказывают, к юго-востоку от Кумуха шумели дубравы. Большой знаток, ценитель родной земли, ее суровой природы, учитель географии Ибрагим Мудунов по дороге в аул Хуты, что за двумя ущельями от Кумуха, в косых лучах утреннего солнца показал мне склон с великим множеством оплывших ям - следов массовых порубок. Испокон веков росшие здесь вековые деревья - буки, дубы, грабы в 1852 году повырубали неспешно шагавшие не только с ружьями за плечами, но и топорами за поясами солдаты генерал- фельдмаршала князя Аргутинского, двигавшиеся из крепости Новые Закаталы в Казикумухское ханство. А то, что сбереглось от их топоров дорубили не менее безжалостные к природе нукеры Агалар-хана для дров себе и на продажу в другие ханства... Чем же мне еще запомнилась кумухская зима 1941-1942 года? Морозами лютыми, конечно, когда казалось, что не ждать мне больше с матерью ни тепла, ни солнца. До сих пор мне снятся посиневшие от стужи горы, в летнюю пору так и манят сказочными названиями, погрузившейся в белый сон зимы ущелье Мак нех - Задней речки. Однажды недалеко от райисполкома, среди бела дня, мне довелось видеть стаю волков, на виду у всех, поджав хвосты, трусивших по полю у кладбища.

      Кстати, о волках. К зиме Кумух, в буквальном смысле, заполоненным вдруг оказался бродячими псами. В амбулаторию чуть ли не каждый день за помощью обращались покусанные ими дети, женщины, старые люди... Вот и пришлось местным властям из Буйнакска на выручку вызывать опытного охотника - с боевым карабином и биноклем. Так вот, среди подстрелянных им в подворотнях, проулках и развалинах аула бездомных собак, надо же оказались и ...несколько серых хищников.

      И еще одно "памятное" событие из моей биографии. На гребне хребта над аулом, чуть левее Цуцарту баку, где в 80-е годы в бесплодных, сыпучих скалах разросся замечательный фруктовый сад моего друга Арсена Магомедова, утонув в глубокий снег, я вдруг, к огорчению мамы, аж на целых четыре месяца остался без весьма дефицитных в войну галош - подарка дяди Расула. Лишь где-то в конце марта или даже начале апреля, взобравшись снова на злополучный гребень, нашел их никем не тронутыми - на подтаявшем, грязном, цвета подкладочной ваты, снегу, с размякшими следами то ли собак, то ли волков.

      Летом 1942 года сначала изредка, а ближе к осени, когда немцы стали отчаянно рваться не только к Волге, но и через Главный Кавказский хребет к морям Черному и Каспийскому, с верхней веранды трехэтажного "небоскреба", где располагался что-то вроде местного "пункта" ПВО все чаще и чаще начинал голосить днем и ночью небольшой, но звучный нависной колокол у окна. Он извещал жителей о появлении в небе над аулом тупокрылых фашистских самолетов с непривычным для нашего слуха, с короткими паузами гулом. На случай же выброса поблизости от Кумуха парашютистов-диверсантов, в этом же "небоскребе" днем и ночью начеку стоял отряд из пяти или шести рослых, широких в плечах красноармейцев с длиннющими винтовками, как сейчас я думаю, образца 1891 года - с треугольными штыками.

      Но, по-видимому, немецким асам с птичьего полета "приглянулся"-таки наш аул: не то, чтобы диверсантов на парашютах не сбросил, ни одна бомба так и не упала за всю войну на Кумух. А вот аул Хаджал-Махи с высоты почему-то не пришелся им по душе: среди тихого мирного дня с самолета взяли да и кинули около базара небольшую фугаску. Хотя, говорят, и грохот там был до небес, но никто из жителей, не пострадал. Не иначе, как немцы страху хотели нагнать на гордых даргинцев.

      Наш родовой дом в силу ряда обстоятельств отцу пришлось-таки продать в 1963 году и, замечу, по теперешним ценам - за бесценок: всего-то за 500 с хвостиком рублей. Такие в то время рубли были... Но, надо бы справедливости ради сказать: стараниями его новых хозяев, дай Аллах им радости и всевозможных благ, он даже снаружи заметно похорошел - обзавелся из оцинкованной жести кровлей, окна пошире стали... Но все равно, как-то не по себе бывает, неуютно на душе, точно ненароком ложку винного уксуса пробуешь, когда случаем сворачиваешь на нашу улицу. Столь знакомый с детства скрип дубовых ворот, ставшего уже не нашим дома, воскрешают в памяти безвозвратно убежавшее время, воспоминания разные, ставшие почти легендами рассказы отца, матери, близких и не очень родственников, соседей о нашем старом славном доме. Славном может быть, не богатством, а именитым куначеством и гостеприимством к тем, кто в нем хотя бы однажды хлеб-соль пробовал. А знавал еще до революции многих гостей - большого друга отца, поэта-лирика, как не раз он мне говорил, "лакского Лермонтова" из аула Хурукра Муэтдина Чаринова и которому папа еще в 1916 году посвятил такие вот переписанные недавно мною строки: "Узданшиврух аьшуксса, узданса уссин ядыгар"; пламенного революционера, человека высочайшего мужества и отваги Гаруна Саидова, по рекомендации которого отец какое-то время издавал в Темир-Хан-Шуре газету "Илчи"; начинающего, но уже талантливого литератора Эффенди Капиева, также известного ученого-арабиста и просветителя Али Каяева и других. К слову сказать, в 1918 году в нашем доме отцу довелось стать свидетелем научной полемики между Каяевым, выпускником Теологического университета "Азхар" в Каире и нашим соседом, будущим председателем Дагревком, а позднее - наркомом просвещения Дагестана, Саидом Габиевым, обучавшимся на естественном факультете Петербургского университета. "Диспут между ними, как и следовало ожидать, "мирным" я бы не назвал, - пишет отец в своих бумагах, - оппоненты в довольно горячих тонах спорили между собой. Каждый из них в меру своих сил защищал свое миропонимание: Али Каяев - религии, ниспосланные на землю Богом через своих пророков, Габиев же отстаивал материалистические позиции атеизма. На этом, но не без большого уважения друг к другу, и разошлись..."

      А, буквально неделю-другую спустя Габиев, которого бабушка моя Муслимат старательно прятала от деникинских ишеек, через щелку в стене сарая, наблюдал, как белые казаки и солдаты рушили, предавали огню его отцовский дом, стена к стене примыкавший к нашему. Когда победили большевики, Дагестанский ревком бабушку шерстяным отрезом на платье в благодарность одарил и небольшой денежной премией в качестве материальной помощи. В конце июня 1918 года Кумух ненадолго захватил конный отряд еще одного имама - Гоцинского во главе с его личным телохранителем и знаменосцем, знаменитым цирковым силачом-нартом Ал-Кылычом Хасаевым из аула Бугден. Обложив наш дом, "мюриды" Гоцинского произвели тщательный обыск. К счастью, отца дома не оказалось. Личные же вещи дедушки - книги, рукописи, письма, после его смерти запертые в горнице в двух больших деревянных сундуках, они не тронули. Скорее всего, Ал-Кылыч, будучи сам человеком религиозным, не посчитал отнюдь делом не богоугодным копаться в вещах человека, совершившего хадж в Мекку. Куда больше его интересовал мой отец, редактор газеты "Илчи" и член возглавляемого Уллубием Буйнакским Дагестанского агитационно- просветительского бюро. Ему несомненно грозил арест, но, загодя предупрежденный друзьями об опасности, отец несколько дней борясь с голодом, ночными заморозками, скрывался в горах за селом Баркаллал...

      Но вернемся опять в Кумух 1942-го года. На исходе зимы в соседнем с нами, через два огорода, доме случилась радость большая: с войны домой вернулся учитель Гаджимагомед Махлаев. Исхудавший сильно, осунувшийся, с незаживающей раной в правом предплечье, полученной в боях под Харьковым, зато живым. Почти что героем этой долгой и кровавой войны!

Благоверный Магомед Закария

      Это мой родной дедушка. А после его хаджа в Мекку в 1875 году перед его именем выговаривали и через дефиску писали слово "Гаджи", как свидетельство его пребывания на родине пророка Магомеда.

      Дедушка ушел из жизни за четверть с лишним века до моего рождения, поэтому до я немногое знаю о нем. В основном, по воспоминаниям отца, дочерей дедушки, главным образом, Зулейхат, немногим документам, книгам, письмам. Книг, которых, как я уже упоминал выше, рассказывают было два больших сундука. Тем не менее, даже сегодня не совсем четко себе представляю как он выглядел. По словам папы, дедушка внешне чем-то походил на своего брата Гази, скончавшегося в Кумухе в 1924 году, но ростом повыше и шире в плечах. Как вспоминал мне папа, дедушка носил длинную, рано поседевшую окладистую бороду, до которой, вытянувшись, руками едва он доставал в пятилетнем возрасте. И еще чем запомнился папе дедушка, так это его крупными руками, но с очень мягкими, будто свежевыпеченный хлеб, ладонями...

      Среди бумаг дедушки, папа якобы видел его фотографию в накидке - абе, сделанную то ли в ателье Абуладзе в Темир-Хан-Шуре, то ли в Астрахани или Уфе, куда он часто ездил. Но как старательно мы с папой не искали, обнаружить фотоснимок не смогли. Запропастилась, словом, куда-то эта бесценная для нашей семьи реликвия, как, впрочем, и многое другое оставшееся после дедушки. Так, после его смерти, скорее всего, по причине излишней доверчивости отца, "утерянными" навсегда оказалось и большое количество редких книг и рукописных произведений из дедушкиной, вероятно, годами копившейся библиотеки, в том числе старинные фолианты в сафьяновых и кожаных переплетах по медицине, географии, истории, арабской грамматике и логике, а также многотомные толкователи корана суннитских и шиитских авторов, так или иначе свидетельствовавших о довольно широком круге научных и религиозных интересов Гаджи-Магомеда Закария.

      Тут, может быть, самый раз вспомнить следующее. Летом 1954 года в Кумухе прогуливавшемуся у озера со знакомыми отцу, как человеку владевшему арабским языком, то ли лакец из села Цудахар, то ли даргинец, хорошо говоривший по лакски, предложил приобрести одну из таких "утерянных", а точнее похищенных дедовских книг с его автографом и пометками на полях, а именно писанный черной тушью учебник по географии средневекового автора Мухаммеда ал-Бухари. Отец, помнится, послав меня за деньгами домой, не задавая никаких вопросов "торговцу", молча выкупил, можно сказать, свою же книгу. Сегодня эта редкая рукопись, как и еще одна из бывшей дедушкиной библиотеки - философский трактат арабоязычного ученого Мирзы Джани из Шираза, а также сбереженные папой сочинения самого Закария "Ат-Тарифат" и "Ал-Нихал ас-сафа" по давней просьбе отца, после его кончины, я отвез в Москву - в дар Публичной библиотеке Ленина. Сегодня они хранятся в фонде № 179 редких арабоязычных рукописей и, хочется верить, надежно и с пользой, как того желал отец, для науки.

      Когда в 1968 году не стало отца, наученный горьким опытом "загадочного" исчезновения" дедушкиных книг и бумаг, я, не без труда составив опись его творческого наследия из 630 наименований - рукописей, писем, конспектов, увидевших свет его книг и монографий в Баку, Москве, Дамаске, газетно-журнальных статей, литературных произведений, библиографических текстов, дипломов, справок разных и прочих документов, передал все это безвозмездно в Центральный Госархив Азербайджана. Оставив, разумеется за собой право свободно ими пользоваться. И только после этих длившихся несколько лет "процедур", я вздохнул облегченно, точно гора тяжелая с плеч моих тогда сошла. Ведь, если подумать, вся жизнь отца, как когда-то и дедушки моего, была в этих бумагах. Случись пожару, например, землетрясению, не дай Бог, или даже обычному бытовому воровству, глядишь и нет больше человека. Будто и не жил он на земле, не творил, не писал прозу и поэзию, не читал студентам лекции...

      Пусть уж простит дедушка и за другое: в своих автобиографиях, служебных анкетах, которых, вспомним, писать заставляли дважды, а то и больше раз в год, а также в частных разговорах и беседах, сын твой не очень-то распространялся по поводу отца своего. Не потому, что оказался вдруг равнодушным к его памяти. Нет, конечно: отца своего он высоко чтил до конца земных дней своих, гордился им. Случалось много интересного о нем рассказывал моему старшему брату Атофу, мне, другим его внукам, сыновьям сестер своих - Камилю Биячуеву, Ахмеду и Магомед-Расулу Каляевым, Нажмуддину и Юсифу Унчиевым.

      Дело тут, скорее, в другом: жить и работать отцу пришлось в непростое очень, скажем так - плохое и сложное время, когда не до откровений было. Партийно-советским властям, их идеологическим и карающим органам в каждом верующем человеке, а тем более в арабистах- теологах и алимах, а дедушка как раз слыл таковым, мерещились чуть ли не потенциальные недруги с недобрыми умыслами. Наверное уж, этим своим вынужденным умалчиванием отец старался как-то обезопасить судьбу семьи, близких родственников, свою собственную многообещающую научную карьеру. Ему вполне хватало уже одного "черного пятна" в биографии: учебы в отнюдь недружественной тогда, а почти что враждебной Турции. Вот почему о моем дедушке Гаджи-Магомеде Закария сегодня не шибко много известно, особенно о последних годах его жизни, отношениях его к семье, детям, службе в окружной казикумухской управе, его наставниках и учениках-последователях, трудах, изданных в Казани и Уфе и оставшимися в рукописях.

      Рано лишившись родителей, дедушке вместе с меньшими братьями пришлось трудиться по хозяйству, держать дом. И, как это было заведено адатами того времени, с завидным рвением, старательно учиться Корану, усваивать лакскую и арабскую грамоту. Сначала в магалской мечети, затем Джума-мечети и у алимов частных школ, а позднее недолго в ауле Акуша, а также в Астрахани, мусульманской школе в Темир-Хан-Шуше - у известных лакских, кумыкских, татарских, табасаранских алимов и кадиев, в частности, у знаменитого даргинского арабиста Дауда. Словом, спустя какое-то время, может и годы, к удивлению своих наставников-учителей, многие писанные пророком суры Корана Магомед Закария знал наизусть, бегло читал и писал на арабском, татарском, кумыкском языках, а еще на фарси. "Еще в молодые годы на повышенный интерес отца к таинствам религий, в частности, ислама, - пишет впоследствии ставшим известным востоковедом-философом его сын Курди, - конечно же, не могли не обратить внимание его требовательные учителя, прочившие ему со временем заветное для многих спокойное, теплое и не очень хлопотливое "местечко" в мечетях, в том числе и в родном Кази-Кумухе. Так оно, вероятно, и случилось бы, если бы отец, судя по некоторым сохранившимся его записям зрелых уже лет, избежал бы сильного влияния суфизма, отголосков элитарного течения в исламе, проникшего в Дагестан в XII-XIV веках. Суфизм, как известно, ратовал не только за слияние абсолютной истины с Богом, мистицизм, отрешение человека от своего "Я", но и за непритязательный, близкий к аскетизму образ жизни. Представляется мне, последнее обстоятельство, как раз пришлось по нраву отцу, человеку по жизни действительно очень скромного, непритязательного по натуре. Что же касается бытовых и правовых назиданий Корана, то отец и в них, скорее всего, видел один из праведных способов нравственного самоочищения человека, в том числе самого себя".

      Печально, конечно, что таком глубоком, незаслуженном забвении оказался дедушка, что мало кто знаком с писанными его рукой нравоучениями, доверенными бумаге мыслями. Вот, к примеру, лишь некоторые из них, в разное время обнаруженные моим отцом на полях коранических книг, старинных лакских, арабских и фарсидских рукописей, на клочках писчей бумаги между их страницами, им же дословно на русский язык переведенные и отредактированные:

"Сердце правоверного должно постоянно находиться со Всевышним, приводящим к ощущению Аллаха в своей каждодневной жизни".

"Противоречия между рассудком и чувствами часто приводит к гибельному для души смятению".

"Алчность, погоня за земными благами делают человека ущербным и душевно, и материально".

"Суета, искушение, легкомыслие, ленность души, гордыня - противоречат писанию пророка Магомеда".

"Мусульманину, даже самому ученому, грешно считать себя мерилом правоверия, - это обстоятельство рано или поздно собьет его с пути многовековых традиций ислама".

"Изучение жизни пророков всех религий ведет верующих к благожелательности, скромности в повседневной жизни, верному выбору земного пути".

"Не корысть, мятежный дух должны двигать человеком, а Вселенский мир и покой, доброе отношение к людям, любовь к ближним..."

      Так вот, спрашивается, разве мог Магомед Закария с подобными нравственно- религиозными и душевными помыслами, человек глубоко религиозный, с детства приучивший себя к аскетическому образу жизни, проводить время на развеселых свадьбах, с мандолиной в руках песни любовные распевать, как об этом сообщается в публикации газеты "Илчи" от 23 февраля 2001 года - "Закул ХIажи". И когда бы вы думаете, он пел-гулял на свадьбах? Оказывается ...вскоре после возвращения из Мекки, то есть в 1876-1877 годах, уже ...став "гаджи". Ничего себе! Ведь до хаджа он звался просто Магомедом: имя-отчество его сына - Курди Магомедович. Но это же, извините меня, нонсенс, сказки Венского леса - не больше. Или в XIX веке, как утверждает автор статьи, в Кази-Кумухе и, в самом деле, как нигде тогда на Кавказе водились побывавшие на молениях на родине пророка "верующие"- гуляки? Не говоря уже о том, что в личных вещах дедушки, где по сей день бережется его накидка-аба из красного сукна из Мекки, кинжал в простых кожаных ножнах, ружье- кремневка времен Кавказской войны, костяная ручка с пером, сосуд с высохшими чернилами, арабский учебный географический глобус XVIII века и т.д. и никаких следов музыкальных инструментов, а в бумагах даже отголосков лирических песен, никакого намека на песенные тексты. Дедушка, как и многие его родичи, Закуевы, скорее всего, лишен был музыкального дара...

      И еще. Плохо это, не знаю, или хорошо, но мой дедушка в силу своих религиозных убеждений, ни в каких народных смутах, в том числе в восстании 1877 года участие принимать не мог, а потому сосланным за это ни в Сибирь, ни, как сообщает автор статьи "Закул ХIажи", в Саратовскую область не мог. Отец мой еще мог участвовать в этом "бунте", а вот дедушка никогда! Это обстоятельство, впрочем, нетрудно проверить, полистав в свое время опубликованные в Тифлисе, а позднее и в Махачкале, списки казненных в Гунибе и Дербенте осужденных, а также сосланных на каторжные работы и поселения дагестанцев.

      Дедушка Гаджи-Магомед и до хаджа в Мекку в 1875 году, куда он, к слову, ездил с кем-то из Касиевых, как я уже упоминал, считался довольно авторитетным, с солидными познаниями в теологии и прочих науках толкователем Корана. А хорошо владея арабским языком, татарским, фарсидским, кумыкским и, возможно, другими восточными языками, он несомненно стал первым наставником своего также тяготевшего к наукам сына Курди, в будущем одного из ведущих в бывшем Союзе специалистов по средневековой арабоязычной философии и крупным ученым-психологом.

      Не случайно, в Кази-Кумух за дедушкой, как рассказывал папа, специально приезжали из Казани, Уфы, Астрахани, где он также когда-то в медресе при пятничной мечети у известных алимов учился понимать суть ниспосланного Всевышним ислама, чтобы звать его на различные религиозные меджлисы и диспуты верующих татар. В 1970 году, помню, я отдал в Госархив Азербайджана обнаруженную мною в отцовских бумагах официальное приглашение дедушке на русском языке из Баку - на форум по примирению суннитов и шиитов Закавказья, Северного Кавказа, а также Ирана, Ирака. Поехал он с этой миссией в Баку или не смог, я не знаю...

      Судя по дедушкиным рукописям, он обладал еще одним, как писали на Востоке в старину - "Божьим даром" - красивым, четким почерком. Когда я в 1969 году одну из его рукописей - "Ал-Них-ал" отнес показать известному азербайджанскому ученому Адылю Казиеву, доктору искусствоведения, для которого изучение и сличение почерков древнего письма стали главным делом жизни, он, прямо-таки, ахнул от удивления:
- Если не секрет, - чья рука?
- Никакого секрета, - говорю, - моему деду, ученому-арабисту прошлого - начала этого столетия...
- Почерк у твоего деда и впрямь отменный, - улыбнулся Адиль Юсифович. - Весьма близкий к искусству восточного чистописания, можно сказать, каллиграфическому. Им бы Коран переписывать, коранические трактаты, диваны, старинные поэмы...

      Что же, Гаджи-Магомед, вероятно, этим самым красивым, "почти каллиграфическим" почерком не раз и священное писание пророка Магомеда переписывал, и рукописи дервишей - суфиев, и свои собственные сочинения. Днем и темными ночами при скупом, неярком свете керосиновых ламп и "русских" свеч, макая в глинянный сосуд с чернилами длинную ручку с тонким пером. Работал он обычно за низким столом в большой, более светлой, нежели остальные, комнате, с окнами на улицу и стенными нишами в книгах. В этой комнате он совершал и свои богоугодные намазы, сюда ему приносили обед и ужин, в ней же жена или дочери на ночь стелили постель.

      Стена за столом, к которой дедушка в зимние месяцы, вероятно, часто прислонялся овчинным полушубком - ряху, и спустя полвека после его смерти продолжала хранить следы его былого бытия - лоснящиеся от жира полосы. Удивительное дело: убираясь в дедушкиной комнате, как ни старалась мать закрасить известкой, густо замазать их глиной и даже ножом соскоблить, полосы эти через какое-то время вновь выступали на стене, будто фотоизображения в кювете с проявителем. Проведав об этих "мытарствах" матери, Уммукусум, племянница папы, с соседкой Мары, поднявшись в ХIажинал катлу, чуть ли не скандал учинили матери:

- Ну, что ты делаешь?! Ведь это Божий знак! Гаджи-Магомед о себе знать дает вам, родственникам, живущим сегодня в его доме. Не кощунствуй! Эпа уча! Бакук буну, ХIажинал катлу канк дукан дува! Арцу мискинтурах дачIи! (Деньги среди бедных раздай!).
После этого нелицеприятного разговора в семье никто больше к стене этой не прикасался.
- Как сложилась бы судьба Гаджи-Магомеда, если бы зрелые его годы пришлись бы на время движения Шамиля?
- Трудно сказать, - ответил мне папа. - Дело в том, что твой дедушка в повседневной жизни, как мусульманин, хотя и придерживался строго предписаний веры нашей, тем не менее он не был ни таракатистом, ни ревностным борцом за чистоту ислама, а всего лишь ученым - одним из многих в то время толкователей классического труда пророка и, надо думать, вдумчивым, старательным. Да и его чересчур уж миролюбивая ко всем людям, в том числе к исповедующим иные религии, его отношение к шариату вряд ли позволили ему искать опору в мюридизме, одна из непреклонных концепций которого, как известно, был газават на крови. Да и судя по некоторым, так сказать, "письменным откровениям" отца, а также воспоминаниям моей матери, братьев отца, взрослых сестер моих, Гаджи-Магомед больше тяготел к народным адатам-обычаям, нежели к навязываемому силой шариату, который, к слову, ни в Дагестане, ни в Чечне далеко не всюду т всегда выполнялся даже при Шамиле. А таких имам, ясное дело, не жаловал и даже, часто, случалось, строго наказывал. Так, во всяком случае, мне представляется...

      Я уже упоминал, что дедушка часто очень по своим, если так можно выразиться, "религиозным делам" бывал то в Темир-Хан-Шуре, то в Астрахани, то Казани, Уфе; Во время одного из таких поездок в Астрахань, дедушка, в общем-то человек крепкий, на здоровье никогда не жаловавшийся, после непродолжительной болезни скончался от какого-то желудочного недуга, скорее всего, от нередкой в то время в степных краях холеры. Бабушке Муслимат с почты принесли по-русски написанную простым карандашом депешу из нескольких слов: "16 января 1907 года в Астрахани помер Закул Гаджи-Магомед..."

      В тот же день, надо думать до захода солнца дедушку похоронили. Как позднее бабушке сказали - "на старинном мусульманском кладбище у татарской мечети". Тогда ему шел всего- то 71 год...

      В канун сорокового дня, вспоминал отец, из Астрахани приехали двое татарских алимов и один, в летах уже, грузноватый богослов-кумык по имени Арчи-эффенди, у которого отец, будучи в Темир-Хан-Шуре, обычно останавливался на ночлег. Не переступив порог дома, они прочли короткую суру на крыльце у пира, потом намаз сделали в комнате, где жил и работал Гаджи-Магомед, за упокой души ясин прочли на нашем кладбище, ходили молиться в мечеть, а также, зарезав корову, мясо раздали соседям.

      На следующий день, после утренней молитвы, вернув матери красную накидку отца, его Коран, сели в фаэтон и укатили в Темир-Хан-Шуру, чтобы, отдохнув с дороги, держать путь дальше в Астрахань..."

      Мир праху твоему, благоверный Гаджи-Магомед Закария! Прости нас за это запоздалое очень признание, за то, что сын твой так и не прочел ясин на твоей могиле, а внука - за то, что когда он приехал, наконец, в Астрахань, на месте старинного кладбища с татарской мечетью, до самой Волги тянулся новый жилой массив. Прости уж нас, дедушка...

Отец в Кумухе

      После завершения университетского образования в Стамбуле отец в разное время не однажды приезжал в Кумух из Баку, где стал постоянно жить и работать. Скажем, чтобы навестить мать, сестер своих старших, на их похороны, перед ленинградской ординатурой, на отдых с семьей... Не раз, словом.

      Осенью 1943 года он на несколько дней приезжал в Кумух, чтобы забрать нас с мамой в Баку. Да и после войны отец раз пять или шесть бывал в родном ауле, особенно часто в конце сороковых-пятидесятых годов. В 60-х годах всего, наверное, раз - до 1963 года...

      По обыкновению в Кумух мы отправлялись из Буйнакска. Не без хлопот его родственника по матери Абдула Таркнаева, словив, по случаю, попутную, но всегда очень потрепанную бортовую райповскую полуторку, загодя доверху запруженную ящиками, мешками, тюками и еще какими-то "липкими" бочками. Век фаэтонов в то время в горах уже давно миновал, а рейсовых пассажирских автоперевозок еще не наступил.

      Урча и скидывая скорость на поворотах, мы неспешно, километр за километром поднимались облитые утренним солнечным золотом горы, а к вечеру готовые некстати разразиться хлестким дождем с оползнями и обвалами на дороге. Мимо полей кукурузных, с созревающими початками в обрамлении саблеобразных листьев и желто-коричневых полей уже созревшей пшеницы, мимо аккуратных садов, далеко вокруг разносивших ароматные запахи спелых абрикос. Вперед и вперед в родные горы - по дорогам "змейкам", "восьмеркам", по дорогам - крутым спускам в речные долины и не менее крутым подъемам из них, то и дело ныряя в "Волчьи ворота", в которых зимой все вокруг тонет в туманах, а летом - ночуют и днюют сквозняки. Мимо памятных знаков у изгибов каменистого шоссе - в честь строителей горных дорог и погибшим лихачам-автомобилистам...

      Под дорогой - неумолчный грохот Казикумухского койсу, точно на обеих его берегах великаны-дивы без устали трясли огромное решето с речными валунами, а над изумрудно- бархатными альпийскими эйлагами одна над другой карабкались - взбирались горы с желваками минеральных образований, которым, казалось, рухнув, сползти недолго в ущелье от одного лишнего нашего гласа, даже благозвучного.

      Все дальше и дальше - в родные горы, то обгоняя старые рассохшиеся на волах деревянные арбы, то вдруг, уступая дорогу отарам овец с винторогими, бородатыми вожаками-козлами и заливисто-злобно лающими безухими волкодавами и отнюдь не спешащим на молочные травянистые луга стадам коров. А между тем, в сизых дымках дня возникали новые горы, тоже устремленные в вихри облаков, тоже островерхие и беспредельные, с детства живущие в каждом из нас, родные лакские горы.

      А пока ехали, водители по много раз высаживали своих пассажиров "размять ноги" где- нибудь у края села, а сами с ведрами суетливо бегали вперед-назад в поисках литра-другого бензина для "дозаправки" или, подняв боковые щитки капотов, сообща подолгу "колдовали" над заглохшими в сумерках моторами. Да очень непросто тогда было попасть в Кумух - морока одна была дорожная...

      Когда в нашем доме после долгого отсутствия появлялся отец, событие это выливалось в большой праздник, который надолго оставался с нами. Открытая зимой и летом всем залетным ветрам веранда, жилые помещения, буквально, наполнялись теплом, позабытой было хозяйственной суетой, запахами полевых цветов и печного домашнего хлеба. Казалось, что закатывающееся к вечеру в лесные урочища Арчияльских гор солнце, озорно, дольше обычного заглядывало в окна дедушкиной горницы. Даже соседский петух, взлетев на стену огорода, неожиданно для этого времени суток раз-другой горланил что было сил, отхлопав себя крыльями по бедрам. Восторг и радость охватывали каждого из нас, что вернулись-таки, наконец, в этот суровый, но солнечно-подсолнечный край, насовсем от себя никого никогда не отпускающий. Совсем как в замечательных строках Муэтдина Чаринова:

Любовь, питающая детство,
Как лучезарное крыло.
И сердцу не забыть то место,
Где детство быстрое прошло...

Строки, точно цитаты из вечности...

      Не успевали мы от соседей занести свой домашний скарб-стол, стулья, кровати, посуду, медную и глиняную утварь, как "оров учин" заявлялись соседи, родственники - Махлаевы, Расул и Анди Аминтаевы, Биячуевы, Килал Омари, в перевязанной тонким дагестанским ремнем белой рубашке-косоворотке навыпуск, галифе и хромовых сапогах, отнюдь не догадываясь, что он через много-много лет станет прадедушкой моих детей, учитель Аслан Сурхайханов и другие. В один из таких приездов отца в Кумух, я впервые у нас увидел и Бориса, отца соседки Кабират, как говорили, лучшего часовых дел мастера во всей Грузии. Судя по опубликованным на лакском и русском языках немногим стихам, а также повести, отец очень любил и почитал природу, среди которой вырос и жил, неравнодушен был к историческому прошлому родного края. Так что мое извечное благоволение к природе, к ее фауне и флоре, скорее всего, от отца.

      И, думаю, не удивительно, что уже на следующий день, едва оранжевое солнце, пробудившееся за спиной Кун-зунту, начинало неторопливо и благостно скатываться по его острому, как нож, гребню, отец, оторвав меня от сладкой утренней постели, в летнем чесучовом костюме вместе со мной отправлялся после долгой разлуки свидеться с детства ставшими ему родными горами, ущельями, хлебными полями, родниками. По обычному почти всех гостей Кумуха маршруту: сначала вдоль берега озера под шелест тополей, потом, спустившись на Царскую дорогу, мимо райисполкома, а затем и кладбища - к роднику "Ччяров". Из ладоней испив жадно, всегда студенную, пахнущую мятными травами воду и пройдя еще немного по росной тропе над родником, мы передохнуть опускались на травянистую кромку над рекой Койсу, под Кумухом никогда не звенящая, как под аулом Бурши, просветленной водой, а хлестко громыхая грязной мутью в камнях, бегущая в полные солнцем абрикосовые долины Хаджал-Махи. В скалах над стремниной невозмутимо перья на солнце чистили черные альпийские галки, крошечными белыми огоньками вспыхивали потешные хвостики каменков. Словно бы освобождая легкие от городской асфальтовой пыли, мы глубоко в себя вдыхали остуженный горами озонистый воздух, и долго молчали, чутко прислушиваясь к дуновениям залетных ветерков, в которых можно было уловить не только извечный речной рокот, но и далекое шуршание камнепадов. Кто знает, возможно, в гневной скороговорке Койсу отцу чудилась-таки полная душевной скорби, навсегда унесенная рекой, прощальная песня Баху, героини его повести "Обманутая любовь". Песня, в которой отчания было больше, чем надежды...

      В один из дней отец несколько изменил "маршрут" нашего утреннего туренкура": пройдя еще немного по Царской дороге в сторону аула Шовкра, мы свернули вправо, в поле, и по едва проступающей старой меже двинулись к зарослям шиповника, с бело-розовыми цветами над горками сыпучих камней.

      "Где-то здесь, а, может быть, по дороге к роднику Дярку-шин дальше некогда находился небольшой наш участок, к осени семье приносивший неплохой урожай твердой пшеницы, рассказывал отец. Взращенное на благодатных соках родной земли, хлебное зерно мы мололи в ущелье под Кумухом, где Койсу крутила каменные колеса-жернова мельниц (гьаракалу) - Акниевых, Кунюевых, Ибрагимовых и других хозяев. Хлопотно, обременительно это, конечно же, было, нежели сегодня получать муку, сработанную на электромолотилках. Зато, вспоминаю, хлеб какой душистый, вкусный был! Но что поделаешь, время сегодня диктует другое, но разве скажешь, что хлеб из привозной муки был сытнее, чем из нашей пшеницы?

      Папа, наверное уж знал, что говорил. В помощь отцу своему, матери, сестрам, он с детства в поте лица трудился на этой земле. И когда учился в двухклассной казикумухской школе, и когда обучался в татарской школе, а потом в медресе в Астрахани, и когда учительствовал в начальной школе Терской области, а также в Кумухской начальной школе, и еще где-то... Вместе с братом своим Гейбатуллахом пахал землю, сеял, очищал поле от сорняков, в урочище Чахлинрат косил траву на сено. А осенью мешки очищенной и высушенной на крыше пшеницы отвозил на мельницы. И так почти каждый год. Только в июле 1918 года отец надолго, на целых четыре года покинул отчий свой край: заповедными горами из Кази- Кумуха по Дультидагскому перевалу спустился в Закаталы, а затем через города Лагодехи и Тифлис, а из Батума на итальянском теплоходе уехал постигать науки - в Стамбул.

      В последний раз папа в Кумух приезжал в августе 1961 года. Его не только работа держала в Баку. Скорее всего, ему, как, впрочем, и мне, невмоготу было глядеть на осиротевший при живых родителях, с весны 1963 года ставший чужим - наш старый дом, где мы родились, жили и с которым у нас столько связаны памятных и волнующих событий, радостных и не очень. Может, где-то даже совестно ему былона душе...

      Отца можно было назвать настоящим трудоголиком. И по этой причине, наверное, он чаще всего мне вспоминается в поклоне, будто, склонившимся над листами писчей бумаги. Он целыми днями что-то писал, сличал, переписывал или допоздна копался в старых растрепанных средневековых трактатах. И не только в Баку или Кисловодске, куда он тоже ездил отдыхать, по совету врачей пить теплый нарзан. В Кисловодске, к слову, захватив с собой аккуратно разрезанные полоски бумаги и спичечный коробок в качестве "подставки", отец, к великому неудовольствию матери, ухитрялся незаметно для гуляющего вокруг люда что-то записывать в двух шагах от нарзанной галереи.

      В Кумухе тоже, едва распаковав чемоданы, отец, доставал пачку листов и свою излюбленную зеленую китайскую авторучку с золотым пером и с утра углублялся в писанину в дедушкиной комнате - ХIажинал кутлу, временами прерываясь на короткие бытовые разговоры и не на очень короткие назидательные беседы со мной или на запоздалый, а потому быстрый завтрак.

      О чем отец писал в Кумухе? В основном, научные статьи по философии, психологии, логике. Так, в один из своих приездов в родной аул, он работал над главами монографии "Пантеизм мусульманского Востока", в другой - над публикацией "Из истории арабоязычной логике средних веков". Писал он на русском, арабском, азербайджанском языках или арабской вязью по-фарсидски, или по-старотурецки. Иначе, вероятно, отец и не мог, ибо, выражаясь современным языком, он был фанатом от науки, но без намека на самомонение.

      В его бакинском архиве, я как-то наткнулся на общую школьную тетрадь с библиографическими сведениями о Дагестане античных ученых, средневековых и позднейших столетий географов, историков, землепроходцев, военных чинов - Олеария, Страбона, Услара, Дорна, Казембека, Гмелина, Дубровина (с пометкой - "очень важно"), Бакиханова, Березина, Зубова, Али Каяева, Алиханова-Аварского и многих других. По урывкам разговора отца с историком Магомедом Пашаевым недолго было догадаться, что он на этот раз, серьезным образом обратившись к истории, замыслил написать и опубликовать монографию, что-то вроде "Кази-Кумух на фоне Дагестана XVII-XIX веков". Или, возможно, Северного Кавказа... К сожалению, отец о своих творческих задумках не очень то распространялся... В тех же случаях, когда папа "брался" за поэзию, то чаще всего, неожиданно даже для него самого, экспромтом, так сказать. Я отнюдь не исключаю, что "кумухскую историю" он уже начал писать, но, увы, земная жизнь, сколько бы в ней не здравствовал человек, до обидного мала, чтобы успеть завершить сполна свою миссию. Да и как определить роковой рубеж, отделяющий радость от горя, свет от тьмы, земное бытие от неизбежно-грядущего вечного успокоения?

      К сожалению, как старательно не искал в бумагах отца, найти пока не смог его написанное в середине 60-х годов небольшое стихтворение, в строках которого он, по словам матери, трогательно очень прощался с Кумухом. Никогда, вероятно, я не прощу себе, если не найду эти строки, чтобы послать их в "Илчи"...

      Отец был человеком умудренным, рассудительным и целеустремленным, много хорошего и несправедливого, горестного и тревожного повидавшего на своем веку, хотя вроде бы и заземленным, но не всегда практичным или, как сказали бы сейчас, деловым. Вместе с тем, он был очень домашним, неприхотливым, скромным. Как и дедушка - с тихим светом души... Но если последний был ученым-арабистом, что называется от Бога, то таковым отца своего я бы назвать не решился. Ученым с именем и большим авторитетом, во многом он стал, благодаря своему трудолюбию, усердию и строгой самодисциплине, да и вообще по образу жизни - скромному, доступному и открытому и, без претензий. И, конечно же - набору научных познаний. Во всяком случае, спесивым, честолюбивым отца никто никогда не видел.

      "Бахвальство, тщеславие не красят человека, - писал он в одном из своих публикаций. - Как, впрочем, и такие, явно не свойственные жителям Кавказа черты, как малодушие, застенчивость..."

      У меня довольно часто интересуются: как это твой отец в роковые для многих ученых и деятелей культуры тридцатые годы остался цел и невредим? Ведь уже одно то, что он в зрелые годы учился в Турции, вполне достаточно было, чтобы надолго, а, может быть, и навсегда, упрятать его в гулагских лагерях за Уралом... Да, это так: в страшное очень, опасное время довелось жить и трудиться отцу. Ну, от репрессий, как мне сегодня представляется, спасли следующие обстоятельства: во-первых, из рук вон никудышние его жилищные условия, беспартийность отца, а также и жизненное его кредо: никогда не завидовать людям - ни их таланту, ни богатству, ни знатности.

      А между тем, своими принципами отец никогда не поступался. Особенно нетерпим он был к чванливости окружающих, несправедливости. В этой связи припоминаю такой вот, отнюдь не забавный случай. В 1949 или 1950 годах, когда в Украине по причине сильной засухи стало очень голодно, под озером в Кумухе, чуть левее райкома партии, среди лета вдруг стали торговать мороженым в брикетах. Представляете: мороженное в Кумухе! Наверное уже привозное из Махачкалы... Продавала - невысокая, черноокая миловидная девушка лет 18-19- ти, которую звали то ли Галей, то ли Валей. Покупателей, конечно, было хоть отбавляй, но платили сразу не все - больше "на потом". В долг, словом. Да и расплачиваться позднее не шибко спешили, особенно домочадцы райкомовских работников - жены, дети... И в результате, за месяц-другой работы у девушки образовалась солидная недостача. Другими словами, "модная" очень послевоенные годы в кумухской госторговле... растрата, чревата известными неприятностями.

      И вот кто-то из сердобольных сельчан посоветовал излишне доверчивой продавщице, у которой, к слову, отец не вернулся с войны, а мать умерла от голода, обратиться в поисках заступника к отцу. Пришла к нам и в слезах поведала о случившемся. Когда девушка немного успокоилась, отец пошел с ней в райком партии, а потом к прокурору, и "инцидент", так сказать, был исчерпан. "Должники" вынуждены были срочно покрыть недостачу, а за какую-то недостающуюся сумму расплатился отец.

      К этому времени мы уже возвращались в Баку, и девушку до Махачкалы захватили с собой. День-другой она пожила у наших родственников, а в дальнейшем мой дядя Шафи Аминтаев трудоустроил ее то ли на текстильную фабрику, то ли на швейную с местом в общежитии. Как сложилась ее дальнейшая судьба - не знаю. Возможно, навсегда осталась в Махачкале, а, может, когда полегчало с хлебом, вернулась к себе домой, в Украину... С приездом отца в родной аул, в нашем крошечном дворике (хью) возле хлева, впуская гостей в дом, ворота, не переставая, скрипели в петлях. Кто только (в разные, конечно, годы) по изрядно истертым от времени ступеням нашей кривой, с крутым поворотом, лестницы не поднимался на веранду - учителя, отдыхающие от городских забот ученые, врачи и студенты из Махачкалы, Москвы, крепкие, плечистые чабаны в высоких папахах и с красными от вина глазами, военные...

      Далеко не всех отцовских гостей, конечно, я запомнил... Разве что с приятным, всегда чисто выбритым, широким лицом Исмаила Балугова, замечательного актера и художественного руководителя Лакского драматического театра им.Э.Капиева, народного артиста Дагестана, державшегося всегда со сдержанным достоинством, улыбчивого и красивого поэта и драматурга Минкаила Алиева, вечерами приходившего к нам почитать из общей тетради отрывки из своей поэмы "Парту Патима", папиного молодого друга, талантливого поэта и прозаика и будущего историка лакской литературы Абачара Гусейнаева, коллегу отца по газете "Илчи", изрядно поседевшего, неторопливого в движениях, и от чего-то всегда задумчивого Ибрагимхалила Курбаналиева, также молодого тогда, но уже известного ученого из Москвы Саида Хайдакова, подарившего отцу с автографом только что увидевшую свет книгу "Очерки лакского языка". В один из дождливых, помнится, дней вместе с дядей Минкаилом на "мамин хинкал" пришел невысокого роста, плотный мужчина средних лет - известный журналист и писатель из Махачкалы Дмитрий Трунов.

      Кого же я еще запомнил? Наверное уж, по приглашению отца приехавшего из Махачкалы известного аварского ученого-востоковеда Магомеда Саидова, с которым папа только и разговаривал на арабском языке, строгого на вид, но доброжелательного учителя истории Магомеда Лукманова, о котором отец потом говорил, "ему не в сельской средней школе работать, а творить науку в исторических институтах - до чего же он последний о многом минувшем сведущ, а еще среди папиных собеседников припоминаю директора Махачкалинского историко-краеведческого музея Давуда Кажлаева, известного ученого- филолога, профессора Гаджи Муркелинского, высокого роста, всегда подтянутого, прославленного фотомастера Амина Чутуева с неразлучной "лейкой", коренастого, несколько тучного с широкими, как у атлета, плечами, тогдашнего председателя колхоза Султанбилала Китачаева - в полувоенного кроя гимнастерке и с орденом, то ли Ленина, то ли Трудового Красного знамени на груди. Рассказывали: Султанбилал никогда не обижался, когда колхозники в глаза и за глаза называли его просто - Китачой, хотя сам в обращении с ними был строг и требователен. Я тоже, как и все, при встречах величал его не иначе, как "дядей Китачой". Несколько раз к папе заходил поэт-жнец из аула Хуты Абдуллах Алиев и каждый раз жаловался на Юсупа Хаппалаева, якобы не печатавщего его стихи в каком-то литературном журнале.

      В 1971 году, уже после выхода книги Расула Гамзатова "Мой Дагестан", будучи в командировке в Махачкале, мы вдвоем с братом поэта Мугутдина Чаринова Абдулом, напросились в гости к народному поэту Дагестана Абуталибу Гафурову с одной- единственной целью: послушать, что уже, не знаменитому автору книги, а лично нам скажет - поведует этот благородно-лукавый и никогда не унывающий лакский "дед Щукарь". И, надо сказать, любопытного много что тогда услышали...

      В 1951 году у нас в доме Кумухе - это был, вероятно, и не думавший когда-либо заболеть "глазами и ногами", милый старичок, а крепкий, кряжистый, с большими жилистыми руками мужчина, с весело топорщившимися, молодецкими усами. Но то ли в тот день не в духе был поэт, то ли уставшим с дороги, а потому, помнится, юмором что-то не блистал. За чаем с отцом больше вел серьезные разговоры о житье-бытье и много очень дымил. Когда отец шутливо заметил, что курево никому еще на пользу не пошло, Абуталиб, пожав плечами, улыбнулся, "А что делать, если в Кумухе мужчины или водку должны пить или махоркой баловаться. А за твоим столом, гляжу, только чай из воды. Вот и приходится дымить..." А когда после хинкала, с водкой, разумеется, мама спросила Абуталиба, где это он так хорошо на зурне играть научился, последний, подумав, ответил, что "случилось это еще в детстве, когда он пас баранов. Овцы щипали вкусную травку, а я, срезав у родника камышинку, пробовал играть на ней, чтобы не умереть от скуки". Запомнил я еще один ответ на вопрос в меру любопытствующей матери: "Что труднее, Абуталиб, лудить кувшины или слагать стихи". "Со стихами, конечно, куда труднее, - ответил глубоко затянувшись махоркой, Гафуров. - Труднее, чем вспахать каменистое поле, чем пасти скотину... Лудильщик, к примеру, знает, когда кончит свою работу, ибо вечером жена может и не пустить его домой с пустым карманом. А поэт, сев с утра за стих, никогда не знает, когда его закончит. Может, через час, может, ему еще и завтра слагать придется..."

      Чаще всего без приглашений, по-лакски запросто на хинкал или чай по-азербайджански к нам заглядывали все, у кого для визитов выпадало свободное время или угодно было "приобщиться" к соленым лакским шуткам-прибауткам", вспомнить общих знакомых, живущих за тридевять земель от родных гор, поговорить о погоде, о прошлогодней засухе и теперешних частых дождях с градами, видах на урожай, волках, в последнее время зачастивших к колхозным баранам, всесоюзных и международных событиях, перестрелках в Палестине, войне в Корее. А если за столом появлялись книги читающий люд, то обязательно и о литературе, искусстве, новых спектаклях, драматургов, звучали стихи Чаринова, Омаршаева, Хаппалаева, кто-то читал прозу. А однажды, привстав за столом, чарующим голосом лакскую народную песню спела до этого державшегося неприметно худенькая чернобровая женщина из аула Кая, с пышными волосами, собранными на голове в похожий на птичье гнездо - узел. А по вечерам за окном соседка-восьмиклассница Роза Махлаева с выражением и так, чтобы отец в комнате слышал, декламировала его стихотворения из школьной хрестоматии "Арчиял зунтаву" и "Бюхттулнинмай"...

      Раза два, наверное, из аула Унчукатль верхом на кобыле с ночевкой приезжал давний папин кунак - худощавый, немолодой уже мужчина и белесоватыми бровями на загоревшем лице и говоривший с хрипотцой, от чего терялась половина сказанного. У ног лошади прятался похожий на безрогого олененка жеребенок, а из перекинутых через седло хурджинов приехавший передал маме гостинцы: сушенное мясо, большие головки коровьего сыра, глиняные кувшины с бузой (дукра хян). Папа всегда с большим уважением встречал и провожал своего кунака, случалось, они допоздна о чем-то важном беседовали, спорили.Я тоже очень радовался его приезду, но уже по другой причине: мне доверяли водить к озеру на водопой его лошадь, запасаться свежими луговыми травами, у соседей доставать овес. К зиме, как сообщили отцу, он неожиданно скончался от сердца...

      Всегда, увы, настает день, когда человеческая жизнь по многим житейским причинам приходит к концу. Но правду говорят, что вероятность смерти для хорошего человека выше такой вероятности чем для плохого. А мы и в Кумухе, и в Баку всегда имели дело с людьми, блешущими умом, учтивыми, талантливыми, энергичными... А потому печально очень осозновать, что многие из них навсегда ушли из своей и нашей жизни. И Расул Аминтаев, и Анди Аминтаев, и Магомед Лукманов, и Минкаил Алиев, и Саид Хайдаков, и Абачара Гусейнаев, и Ибрагимхалил Курбаналиев, и мой школьный друг, умница большой Шамиль Макаев, и отец с матерью, и многие другие. Сегодня они разве что в воспоминаниях живут, часто уже нечетких и зыбких, как морской песок. И до чего же жутко, нехорошо делается на душе, когда вспоминать их начинаешь, ибо в нашей, действительно, короткой, как вздох жизни, - никак не расстаться с ощущением, что вместе с утратами нас стороной далекой обошло нечто важное очень, ни кем и ни чем не восполнимое...

      Но что они, утраты эти, обычно - навсегда, я понял гораздо позднее, а тогда в Кумухе я был порядком беззаботен и свободен, как горный ветер. Думал совсем о другом. С утра пораньше убегал из дома и лишь к вечеру домой возвращался, еле волоча ноги, в запыленных, с оторванными подошвами ботинках и голодный, как волк. На меня сердились, меня изрядно поругивали, но к утру я снова исчезал из дома. Родная природа будто бы снизошла на меня. В горделивом одиночестве я поднимался к чабанам на эйлаги, в поисках орлов-сипов бродил по всем окрестным ущельям, сворачивал в покинутые навсегда в 1944 году жителями каменные аулы Ницокул и Алькаси, в которые не заглядывали даже бродячие псы. А однажды по дороге в большой аул Бурши, к реке спустившись по скалам с пасущимися на них дагестанскими турами, я увидел красивейший водопад с форелями в озерке под ним...

      Отец тоже не всегда с утра до позднего часа корпел над бумагами. Ходил с мамой в гости, смотреть индийские фильмы в ставшую кинотеатром нашу магалскую мечеть, по приглашению Минкаила Алиева - на концерты, спектакли на сцене театра-клуба. В другие аулы отец тоже путь держал: с Анди Аминтаевым на легковой автомашине ездил в Вачи - на могилу своего друга и соратника Гаруна Саидова, с кем-то в аул Кукни, почтить память известного ученого, толкователя Корана - Гаджи-Мусы Сулеймана, в свое время дважды совершившего паломничество в Мекку, в легендарный Гуниб, но опять без меня, за какой-то проступок наказанного. Но, как рассказал отец, весьма неудачно: из-за сильного, как из ведра, дождя с градом, с полпути пришлось возвращаться.

      Вдвоем с папой мы спускались то в ущелья Мак-нех, то Койсу - к развалинам старых аульских мельниц и раскуроченному до последней железяки гидроэлектростанции, одной из первых в горах Дагестана. Несколько раз от родника Дярку-шин по мягкому травостою мы взбирались на Оьлал ар - Коровий луг, чтобы на обратном пути от хлесткого дождя спасаться под "Хуру куном". Даже не знаю, как это название перевести на русский язык... Отец, к слову, тоже не знал. Зато всегда недоумевал: как эта гигантская известняковая глыба взяла да очутилась на самом острие водораздельного хребта, где все горы с вершинами - далеко за обеими ущельями - Койсу и Мак нех? Не с неба же ей было скатиться?..

      Родная природа, вероятно, снизошла и на моего отца. То я видел его прогуливавшимся вокруг озера, то с учителем Магомедом Лукмановым - в верхней части Кумуха - ЧIилайми, где в старину находилась позднее порушенная еще одна мечеть с минаретом, то с Анди Аминтаевым на склонах-террасах Курунна баку. Часто отец и меня брал в свои недалекие "вылазки". Иногда в качестве помощника: с помощью копировок от пишущих машинок - переводить на листы белой бумаги старинные тексты с надгробий. "Операция" эта из примитивно-простейших, но с кладбища мы возвращались, будто трубы от сажи очищали. Мама же, ясное дело, ворчала... Однажды, когда от черных копировок особенно крепко достались белым рукавам чесучового костюма, папа не выдержал:

- Так у нас с тобой дело не пойдет! Мы и впрямь, как говорит мать, в трубочистов превратились. Вернемся вот в Баку - я фотоаппарат тебе куплю, а ты научись хорошо снимать. Следующим летом в Кумухе продолжим нашу работу. Если, конечно, надгробия эти к тому времени не бросят под ноги на крыльце какого-нибудь дома...

      И действительно, когда у меня, наконец, появился подобранный в комиссионке, приехавшим по своим делами в Баку Амином Чутуевым, старенький, довоенных времен ФЭД, то, снова приехав в Кумух, древние арабские вязи на могильных камнях мы с отцом копировать уже стали на фотопленку. Быстро очень и, к большой радости матери, чисто... Хотя отец по случаю и ходил куда-то на званные обеды, но тем не менее, человеком кампанейским, в прямом смысле этого слова, я бы его не назвал. Все дело в том, что алкоголем он никогда не баловался. Во всяком случае, даже в "легком подпитии" я его не вспоминаю. "Грех большой, чтобы ради минутного, мнимого удовольствия, пороть мозги свои вином" - говорил отец.

      А какие, спрашиваются, могут быть хинкалы, лакские или азербайджанские свадьбы - без вина, водки? По этой самой причине, он никогда не горел желанием посещать свадьбы и прочие, хотя радостные, но все же не без обязательной выпивки мероприятия. Так, я не припомню, чтобы он в Баку к кому-нибудь ходил на свадьбу. Даже на бракосочетания своих внучатых племянников - Ахмеда и Магомед-Расула Каляевых, отец вместо себя посылал меня с матерью. Только раз в Кумухе по личному приглашению Юсупа-Гаджи Кажлаева, он ненадолго отлучился на свадьбу его дочери, молодой учительницы Рукижат.

      Но в молодые годы, рассказывают, отец не всегда избегал веселых кампаний. Так чуть ли не легендой стало одно из таких мероприятий летом в 1922 году у вершины Вацилу с участием Муэтдина Чаринова, Алиши Каяева, сына знаменитого Али Каяева, моего отца и других. А так как поднявшиеся на Вацилу, якобы с большим ящиком французских вин, больше стихи читали, чем за здравие стаканы поднимали, то, ясное дело, что непочатыми остались немало бутылок заморского вина. Их-то перед возвращением назад участники этого "меджлиса" до следующего раза закопали в укромном, неприметном месте у вершины с памятной запиской Чаринова.

      Но так как "следующий раз" даже в далекой перспективе не проглядывался, то многие из тех, кто от вторых-третьих лиц наслышались о пикнике на Вацилу, по сей день безуспешно ищут этот алкогольный клад. Я тоже, признаюсь, в его поисках с друзьями много раз взбирался на вершину. Интереса ради, конечно... Однажды по плану, нарисованному по памяти дядей Алишой в Геокчае (город в Азербайджане, где жил, лечил больных и скончался доктор Каяев) мы с "археологической" старательностью, буквально, распахали ломом и лопатами каменистый грунт - и у самой вершины, и под ним, и вокруг родника, но ничего не нашли. А несколько лет назад племянник Чаринова, известный бакинский часовщик Исмаил Гасанов, со своими уже друзьями, до метра глубиной у вершины "перепахал" землю вокруг "круглого камня", по которому в старину, вызывая дождь, говорят "стреляли"... И все - впустую. "Даже битых стекляшек от французских бутылей не обнаружили, - жаловался мне в Баку Исмаил. - Сдается мне, в свое время кто и набрел на клад и, осушив бутылки, взял да смолчал от стыда" ...очень даже может быть.

      В какой уж год не помню, захватив с собой рисунок В.Тимма - "Памятники убитым офицерам, находящиеся у укрепления Кази-Кумух", мы с отцом по дороге над рекой поднялись к этому самому укреплению, возведенному русскими военными властями на высоком правом берегу Койсу, вскоре после взятия аула Ахульго в 1839 году. В нем сегодня, к слову, районная больница, в одной из палат которой в 1933 году мать подарила мне жизнь.

      В поисках этих памятников мы вдоль и поперек обошли окрест больницы и никаких следов, судя по рисунку - гравюре Тимма, - огромного, броской архитектуры мемориального комплекса - левее подножия Вацилу и надмогильными камнями с фамилиями похороненных здесь полковника артиллерии Дюнанта, погибшего в 1844 году при штурме аула Балхар, юнкера Бибанова - при осаде Салтов в 1847 году, сраженного насмерть под Чохом в 1849 году полковника Левицкого, капитанов Векилова, Кривоносова и других. Все здесь, наверное, тысячу раз вспахано и перепахано.

      Только в центре аула мы набрели на известняковый камень-куб с этого мемориала, с выбитой на нем уже знакомой нам по гравюре Тимма фамилией "Дюнант" и прислоненной к нему бастионной пушкой-единорогом, отлитой, вероятно, на одном из чугунно-литейных зводов России в первой половине XIX века. В Хури многопудовую пушку, не иначе, как волоком перетаскивали, как раз от стен бывшего "Казикумухского укрепления".

      Полустершаяся фамилия на бывшем надгробии, помнится, навела отца на грустные размышления. За что блестящий полковник с французской фамилией, а может и француз, счастливым образом отбившийся от наполеоновских войск, в далеких мусульманских горах живот свой положил "за святой русский крест, батюшку-царя и неблизкое отсюда отечество?" Чтобы в итоге впасть в вековое забвение?

      Впрочем, дело тут вовсе не в христианских захоронениях. Разве в аулах Бурши, Кумух, Вачи, Хосрек или, скажем, в аварском Гунибе, других регионах Дагестана в тени забвений находится наше собственное прошлое? Думаете, мы лучше берегли мечети, старинные жилища, боевые цитадели, средневековые овданы или мусульманские надгробия предков своих на магалских кладбищах? Нет же, не берегли! - Не без горечи говорил отец на обратном пути в Кумух. - Не вся ведь старина, материальное свидетельство прошлой жизни, порушена временем или разными, скажем, природными катаклизмами, войнами? В этом во многом повинны сами люди, за разговорами о славных подвигах своих предков, зачастую творящую историческую безнравственность, возводя на кладбищах жилые и общественные здания, бросая в фундаменты домов, укладывая в стены огородов надмогильные камни с арабскими письменами - хрониками 500-летней давности, памятники ученым мужам, строителям и воителям, некогда державших в руках силу и власть. Ведь именно с них по поручению всемирно известного востоковеда, академика Игнатия Крачковского в 1949 году со средневековых текстов, обрамленных изящными растительно-цветочными орнаментами, старательно копии снимали профессора из Ленинградского университета.

      Или взять наш Кази-Кумух: в этом оплоте первых борцов за веру Магомеда в горах Дагестана, из десяти с лишним магалских мечетей разных времен, представлявших большую историко-архитектурную и этнографическую ценность, остались лишь Джума-мечеть, в которой сегодня - райповский склад различной продукции, в том числе винно-водочной, а в гуннарарской мечети возле ханского родника-овдана по вечерам крутят кинокартины. (От себя уже замечу: даже в 80-х годах, содрогая старые стены мечети и с трещинами ствол минарета, здесь целыми днями гулко стучал тяжелый заводской пресс.-Ф.З.) Как это назвать, если не соседствующим порой с учтивой деликатностью хамством?

      Всегда помнить бы надо, не забывать, что история Кази-Кумуха писана не только кинжалами, копытами лихих боевых коней, свинцовыми зарядами кремневок или серпами на хлебных полях, но и надмогильными стеллами, и этими самыми мечетями... Так, на древнем кумухском кладбище "Яманитурал хIяталу", где в ХI-XV веках хоронили погибших от ран и умерших от недугов йеменских проповедников ислама, к 1930 году оставалось всего шесть могил: я видел их на фотографии, сделанной Магомедом Кажлаевым, а после строительства здесь комбината бытового обслуживания, чудом просто сбереглась одна-единственная - XV века, да и та несмываемо перепачканная черной краской.

      - А куда подевалась крепость Гурдай-кала, к слову, упомянутая в старинной лакской эпической песне о народном воителе и герое Кайтаре из Табахлу? - будто бы себя спросил отец. - "За ночь поднялись мы на Гурдай-калу, там все войско собрали мы" - строки эти из той самой песни. На камни ее растаскали вскоре после окончания Кавказской войны. Разве что вершина "сохранилась" с одноименным названием. Но ошибаетесь, если думаете, что судьба милостивее оказалась к возведенной неизвестно когда, другой крепости над Кази- Кумухом - Бургай-кале, видевшей у своих стен закованных в панцыри бахадуров лучшего полководца Чингисхана-Сабутая, самого Сотрясателя Вселенной - Тамерлана, кызылбашей персидского шаха Надира: ее убеленная сединой каменная старина еще во времена Муртазали-хана пошла на строительство и расширение ханского дворца, а также южной части жилого ханского комплекса. А то, что сегодня мы величаем "крепостью", это что-то вроде "законсервированных" оснований былых боевых башен, выступающих над фундаментом. Об истинных же очертаниях и размерах этой каменной твердыни можно только догадываться...

      А ведь ваш Кумух, в котором не в столь уж отдаленное время жили и творили замечательного мастерства ювелиры, оружейники, кузнецы, медники, каменщики, плотники, ковроделы, пчеловоды, мог бы стать историко-этнографическим заповедником, - в беседе с отцом говорили ленинградские ученые". Но он не только не стал этнографическим заповедником, но даже небольшой краеведческий музей так и не заимел, а его улочки и проулочки с тупичками, нырнув в которые попадаешь не только в тишину и мерно покалывающую прохладу, но в сплошное запустение: мхом и лишайником покрываются старинные кладки стен, даже под черепицей гниют деревянные балки кровел. В ущелье под аулом в жалких руинах проглядывают речные мельницы, в том числе и, так называемая, "двухярусная", которую, приезжавшие в 1972 году Кумух специалисты тбилисского этнографического института, отнесли к "редким, уникальным сооружением подобного рода на Кавказе". И вовсе не вышедшая вдруг из берегов Койсу мельницу унесла, а опять люди на камни разобрали. Как и превратившиеся в дребезжавщий на ветру металлический мусор водозаборные сооружения бывшей Кумухской ГЭС, тридцать с лишним лет темными вечерами и ночами дарившей свет жилым домам и учреждениям многих аулов Лакского района. Хотя бы в память этих событий могли бы, законсервировав, сберечь. Ан нет: и здесь камень на камне не оставили... Неужто в Кумухе у каждого времени свои способы "самовыражения", лишавших нас, потомков, то мечетей, то крепостей и древних каменных текстов...

      Часто спрашивают: как отец относился ко мне? По-разному, но в общем-то терпимо. Если и любил меня, моего старшего брата Атофа, то как-то по-своему. Излишне не баловал, не часто радовал подарками, в этом плане куда добрее была моя безотказная мать...

      Отец был строгим, требовательным родителем, в меру своих сил старавшийся в мой чересчур уж увлекающийся характер, в мои интересы вкладывать такие благостные понятия, как доброта, скромность, трудолюбие, порядочность. Но не сказал бы, что ему сполна это удавалось: своими проступками я чаще всего отца расстраивал, сердил. Так, повстречавшему ему на отдыхе в Кисловодске Ибрагимхалилу Курбаналиеву в моем присутствии он однажды пожаловался: у всех дети, как дети! У одних они стали учеными, врачами, у других инженерами, часовщиками, военными, а у меня вырос в Дон-Кихота - непоседу, безнадежного романтика. Никак не остепенится...

      Да и как было отцу не сердиться, если я не с таким рвением, как того ему хотелось, учился, если меня дважды исключали из школы, изгоняли из института, если я несколько раз попадал в милицию, из-за моего "авантюрного романтизма", отца вызывали в КГБ... То меня в Теберде за пороги уносила красивейшая на свете, лазурного цвета река, то (смешно сегодня даже подумать!) с десятью рублями в кармане, зато с компасом тайком от родителей удирал через море путешествовать по Туркмении, то в дальних окрестностях Кисловодска вместе с тамошним лакцем Сейдуллахом Шабановым, застряв, долго не могли выбраться из кишащего большими серыми крысами узкого и тесного, как могила, пещерного лаза, а однажды в августе в Закатальском заповеднике, на склонах Рычукдага, что на самой границе с Дагестаном, меня чудом просто не "слопал" разъяренный от голода бурый медведь...

      К сожалению, мысли об осторожности, бдительности меня всегда обходили стороной. Хотя, признаюсь, человеком храброго десятка или таким уж находчивым в опасных для жизни ситуациях, себя не считаю. Но так или иначе, сильно смахивающие на злоключения "музы странствий" мои, стоили изрядных треволнений отцу, без того страдающему гипертонией.

      Но это я сегодня осознаю, так сказать умничаю задним числом, а тогда я непредсказуем был, изрядно легкомыслен и, надо полагать, эгоистичен. Но и в пору, когда у меня самого подросли дети и даже появились внучки, нисколько не поубавилось моей прыти к путешествиям. Я то с одной дочкой, то с другой высаживался на каспийских островах, бродил с ними по лесным урочищам Теберды, Приэльбрусья в России и закатальских гор в Азербайджане, ночи коротал в туристских палатках на Яламинском взморье Каспия.

      Мне и сегодня, если признаться, несмотря на многочисленные ушибы ног, вывихи разные, растяжения и прочие "болячки", никак не сидится дома. Так и хочется в путь-дорогу, но не в большие блистательные заморские города, а чтобы хотя бы еще раз побывать в лесных краях голубой Теберды, фотокамерой подкараулить дагестанских туров возле большого, древнего аула Бурши, а над рекой Койсу за Кумухом - испить брильянтовой чистоты, будто со льда, воду в роднике "Ччяров", помнящего, вероятно, моего отца... Аминь!

Фаик ЗАКУЕВ
Кумух-Баку
Иллюстрации:
1. Дом Закуевых в Кумухе.Фотография 1949 г.
2. Выезд имама Шамиля. Репродукция с картины художника Е.Е.Лансере.
3. Курди Закуев. Фото 1917 года.
4. Курди Закуев. Фото 1964 года.
5. Визитная карточка Курди Закуева. 1918 год. Фотокопия.
6. Руины верхней части Кумуха. 1949 год.